Как бы ясли ни были хорошо оборудованы, какие бы добросовестные, самоотверженные, культурные воспитательницы ни работали там, я не верю, что ясли могут заменить дом. Никто не в состоянии убедить меня, что эмоциональный контакт между ребенком и «матерью по должности», даже в идеальном случае, равносилен связи ребенка с той, кто дала ему жизнь.
Ясли существуют. Условия в них будут улучшаться. Без них нам не обойтись. Но все-таки они остаются неизбежным компромиссом. Исключение составляют лишь те случаи, когда дома вообще не существует. Есть ведь дома, и их совсем немало, где ребенок чувствует себя хуже, чем где-либо. Дома холодные, дома без любви, где царит мрачная, нервная обстановка, где оплеухи и брань решают всё и в отношениях между детьми и взрослыми, и в отношениях между супругами. Такие дома гораздо вреднее для маленького человечка, чем любые ясли, где хотя бы атмосфера более спокойна и дружелюбна.
Другая перспектива — это бабушка и дедушка...
Говорят, что внуков любят больше, чем собственных детей. Наверное, в этом есть доля правды. Жизнь, уже уходящая, более отзывчива к той, что только что появилась в роду. Любовь, которую мы недодали детям, мы предлагаем внукам, иной раз даже в избытке. Когда на свет появились наши дети, мы все еще были полны честолюбивых стремлений и надежд, все еще верили, что нам многое предстоит в жизни сделать, и потому не отдавали им себя всецело. Но теперь наше время подходит к концу, для честолюбивых стремлений не остается сил. У молодых своя жизнь, мы нужны им все меньше. Нам остаются внуки.
Драма, однако же, состоит в том, что уже сформировались различия во взглядах и привычках. Дедушка думает, что я простужусь, если открыто окно и на мне не надето два свитера, а мама говорит о чистом воздухе. Дедушка, получив пенсию, покупает мне шоколадку, а мама говорит, что у меня аллергия и от шоколада пойдут прыщи. Дедушка хочет жить со мной в мире и балует меня, он боится, как бы я на него не пожаловался, а папа сердится, что он со мной недостаточно строг.
Однажды я слышал, как мама сказала: «Бедный мой отец, он уже начал выживать из ума!» И тут же спросила меня: «Ты сегодня слушался дедушку?» Никто не может мне объяснить, почему я должен слушаться выжившего из ума старика. Они заставляют его соблюдать диету, они не разрешают ему проводить время с приятелями-пенсионерами, завсегдатаями соседнего ресторанчика, они держатся с ним почти как со мной, а он отвечает им: «Что вы ко мне прицепились?» И я иногда говорю ему так. Но все же дедушка доволен, он думает, что я люблю его больше, чем маму и папу, они тоже иной раз подозревают, что это так, и сердятся. Вот такая в доме путаница. А, в сущности, мне следовало бы понять, что Дедушка просто призван надзирать за мной восемь часов в день. Возвращается мама и пытается исправить его воспитательские промахи, потом отец заявляет, что оба не правы и что оба правы, чего я уж совсем не в состоянии понять. Бедные мои родители, бедный дедушка, они, похоже, не знают, что со мной делать, и только ждут, кого-нибудь, чтобы можно было сказать:
—- Займись им, ради бога, я больше не могу.
А если я уж слишком напроказничаю, они хмурятся, размышляют и выносят решение:
— Вот отдадим тебя в детский сад, тогда увидишь. Там ты будешь слушаться, там не будет дедушки, некому будет на голову садиться!
Иногда они действительно исполняют свою угрозу. Детский сад превращается для меня в исправительное заведение, я и слышать о нем не хочу. Я не люблю его, да и что там можно любить?
— Вставай! Вставай! Опаздываем!
А на улице холодно, мокро, грязно. Папа бреется и одновременно пьет кофе. Все ждут перед туалетом, спрашивают:
— Ты скоро выйдешь, ты скоро выйдешь?
— Ты что, не понимаешь — опаздываем?
И мы идем. Лифт опять не работает. Наверху, над нами, бьют плохого мальчика, он вопит что есть мочи. Его мать и отец, если не бьют сына, то ссорятся сами, и все слышно у нас в ванной.
