Если в одно прекрасное солнечное утро мы почувствуем, что крики играющих во дворе детей оглушают нас, если их гомон становится нестерпимым и мы закрываем окно, выбрав душную тишину, нет нужды обращаться к врачу. Просто мы начали стареть.
Мириться с таким диагнозом не хочется. Мы искренне надеемся, что наши нервы перестали выносить детские голоса по какой-то другой причине. Мы упорно ищем ее, но наши усилия тщетны. Единственное, что может утешить: так было всегда, и самое лучшее — уповать на время. Дети незаметно вырастут, взрослые состарятся и уйдут из этого мира. Однако в нем станут жить новые дети и взрослые, окна снова будут захлопываться, драма непонимания повторится, и кто-то вновь примется размышлять о ее причинах. Так появляются книги о воспитании. Огромное их число доказывает, что эта проблема неисчерпаема.
Тогда зачем засел я за еще одну книгу о детях и взрослых? Верно ли, что писать надо только тогда, когда ты можешь сказать другим что-то новое? Если это так, то в наши дни людей, жаждущих поделиться своими открытиями, становится все больше и больше. Потоп печатных знаков заливает землю, радуги на небе не видно, и кто знает, реет ли где-нибудь среди волн новое слово. Каждый хочет что-то сказать, но нет надежды, что его услышат. Обычный читатель прочитывает за жизнь несколько сот книг, а издательства извергают каждый год тысячи новых заглавий. Книга словно бы теряет основное свое предназначение — быть прочитанной. Писательское же дело все больше напоминает пьяную беседу, в которой одни ораторы, слушателей нет.
Что же из этого следует? Из этого следует, что писание книг —это сравнительно безобидная, прилично оплачиваемая деятельность, которая пока не причиняет обществу непоправимого урона. Оно относится к ней снисходительно и рассматривает писателей как тихих помешанных, разговаривающих сами с собой. За ними нужен некоторый присмотр, но, в общем, они безвредны. Не вредить другим — в конце концов, хоть и пассивный, но все же нравственный принцип.
С воспитанием я был связан целых сорок лет. Первые двадцать воспитывали меня, вторые — воспитывал я сам. Не знаю, вовремя ли отказался я от этой миссии.
Побуждений для этого у меня было достаточно, но главным из них было опасение, что людям, перевалившим за сорок, свойственно внушать себе, что все, чем они занимаются, — серьезно. Более того, поскольку у них остается все меньше времени и все меньше смелости, дающих им возможность меняться, они начинают верить, что все, что они делают,—к тому же и правильно. В поведении такого рода всегда кроется опасность для окружающих. Но относительно себя я не заблуждался. За двадцать лет педагогических усилий я никого не сумел воспитать так, как мне хотелось бы, — ни самого себя, ни своего сына, ни кого-либо из моих учеников, ни кого-либо из моих студентов.
Я много раз спрашивал себя: почему? Почему я потерпел неудачу? Вероятно, у меня не было нужных способностей. Ответ этот честен, но он не кажется мне достаточным. Добился бы я успеха, если бы обладал всеми необходимыми достоинствами и дарованиями? Какое-то чувство подсказывает мне: нет. Все равно — нет.
Так вот, история моей неудачи, попытка откровенно объяснить ее причины и является поводом возникновения этой книги.
