Про добро

Вот я и проговорился — назвал это многострадальное слово. Рождаются ли дети добрыми? Мы так часто задаем себе этот вопрос, что не избежать его и мне, но я не хочу спешить с ответом, ибо слишком много недоразумений порождено не столько неверными ответами, сколько неточно поставленными вопросами. Что значит «рождается ли ребенок добрым»? Приверженец классической логики тут же вывернулся бы: «Дайте мне определение добра, и я попытаюсь ответить». Тогда понадобится целый курс этики, мы будем обязаны учесть относительность морали, ее классовый характер, неоднозначность понятий, и усталый дилетант, в конце концов, махнет рукой: «Да я ведь интуитивно чувствую, что такое добро и что такое зло». И все начнется сначала. Однако во всей этой абстрактной путанице есть все же нечто бесспорно ясное. При всей своей неоднозначности и добро и зло проявляются лишь в общении людей между собой, то есть они являются категориями социальными и определяются поведением человека по отношению к окружающим. А младенец? Он беспомощен, он плачет, смеется, хочет, есть, пачкает пеленки, он мил и очарователен, смешон или грустен, но я не понимаю, что значит злой младенец. И что такое добрый младенец. «Жил да был когда-то один очень злой младенец...» Ни одна сказка не начинается с этого, ни одна легенда. Даже в мифе об Антихристе, который, по определению, должен быть злым младенцем, упоминается только, что он родился с двумя зубами во рту. Никаких иных зловещих характеристик. Если я должен высказать собственное мнение, то оно таково: полагаю, что дети не рождаются добрыми, как не рождаются и злыми. При этом я убежден, что они рождаются с предрасположением стать добрыми, что все дети, за очень небольшими, притом болезненными исключениями, могут стать добрыми людьми. За осуществление этой возможности, равно как и за противоположный результат, отвечает воспитание в самом широком смысле этого слова. Говоря иначе, я верю в начала педагогического оптимизма, и не потому, что исповедовать распространенную веру благоразумнее. Нет. У еретика есть бесспорное преимущество: он не рискует быть обвиненным в скучном традиционализме. Однако я иду на этот риск, так как все больше и больше убеждаюсь в том, что принцип оптимизма в воспитании опирается на глубинные начала в природе человека. Мы живем в новом обществе, и оно единственное из всех существовавших на земле сумело создать представление о том, какими должны быть личности, которые отстаивают и развивают его идеалы. Воспитание может быть созвучно целям общества лишь при всеобщем справедливом социальном устройстве. Задачи, которые ставит коммунистическое воспитание, ясны, но самый, на мой взгляд, важный вопрос нашего современного духовного развития заключается в том, соответствуют ли средства, которые мы используем, нашим принципам. Потому что, если средства им не соответствуют, я не могу представить осуществленными и сами принципы. Я не могу представить социализм без глубоко социальных личностей, испытывающих естественную потребность жить в согласии с новой нравственностью, без счастливых и удовлетворенных людей, подавивших и преодолевших естественный эгоизм, готовых быть равноправными членами общества, которое ненавидит насилие, националистические, расовые и групповые предрассудки, без мужчин и женщин, освобожденных от десятков невротизирующих комплексов. Я не могу представить осуществленный социализм без воспитания, которое ревностно служит его идеалам, и не могу поверить, что оно приведет к искомым результатам, если находится в руках воспитателей и руководителей, лишь формально признающих наши идеи.

Правда жизни Не убить Моцарта Неопределенность будущего ребенка Мнение Макаренко Проблемы молодежы Что нужно делать