Фольклор, сказки, предания изобилуют символами добра и зла, в них живут добрые и злые феи, добрые и злые волшебники, колдуны, змеи, русалки, лешие. Народная фантазия неисчерпаема, а дети любят все фантастическое, любят за то, что оно легко входит в их мир, где воображение играет первостепенную роль, где причинно-следственные связи еще не иссушили действительность, где каждый предмет может преображаться, каждая деревяшка превращаться в корабль, потом в автомашину, потом в сани, потом в человека, но никогда — в щепку для растопки. Конкретные игрушки, которые мы им дарим, — паровозики, пароходики и т. д. — не особенно нужны, они привлекают детей только своей миниатюрностью, только этот элемент невероятного их забавляет. Практицизм приходит с возрастом. Именно поэтому дети любят сказки, в них всегда должно происходить что-то невероятное, что-то невозможное, дети не переживают драмы, которую у Камю переживает Калигула, который хочет невозможного. Оно у них есть. То, что в сказках справедливость и добро всегда побеждают, тоже означает, что в твоем распоряжении — невозможное. Мы просто не обращаем внимания на то, какими путями осуществляется иногда победа добра. Поэтому и многие из сказок, которые мы читаем детям, оказываются, прежде всего историями о насилии, где победа присуждается добру как бы нехотя, как бы для порядка. Именно такова большая часть популярнейших сказок братьев Гримм. Я остановлюсь только на самой известной, на сказке о Гензеле и Гретель. Она получила широчайшее распространение, пересказана почти на всех европейских языках, по ней написаны пьесы, Гумпердинк сочинил оперу, ее танцуют в трогательных балетах, а по сути это жестокая история, которая своей яркостью ослепляет нас и мешает разглядеть сомнительные ценности, которые в ней заложены.
У одного вдовца было двое детей: мальчика звали Гензель, девочку — Гретель. Вдовец решил жениться второй раз, и досталась ему злая жена. До этого момента все идет в реалистическом плане. Потом жена начала предъявлять разные требования и, поскольку хлеба в доме не хватало, посоветовала мужу отвести детей в лес и оставить их там, вернее — оставить их на растерзание диким зверям. Добрый отец со слезами на глазах согласился. Читатель-ребенок обычно не обращает внимания на эту важную деталь в характере отца, ребенок склонен к всепрощению. Гензель, однако, имел привычку подслушивать и понял намерения родителей.
Проявив изобретательность, он запасся камешками и отмечал ими путь, по которому их вели детоубийцы. Благодаря этому дети вернулись домой, обрадовав кающегося отца и разозлив мачеху. Она, разумеется, не успокоилась и опять уговорила отца отвести детей в лес. Он опять согласился со слезами на глазах. Мачеха каким-то образом поняла фокус с камешками и предотвратила его повторение, заранее заперев Гензеля. Мальчик сумел запастись только крошками, но лесные птички склевали крошки, и замысел мачехи удалось осуществить. На радость детям и для того, чтобы сказка могла продолжаться, дикие звери в лесу не появились, но зато их ждали еще большие ужасы. Прежде всего, появилась красивая белая птица, которая оказалась не символом добра, а провокатором. Она повела детей за собой, и так они подошли к прелестному сахарному домику. Здесь в сказке появляется невообразимое и невозможное: сахарный домик, который не тает ни от каких дождей. Гензель и Гретель были так голодны, что тут же начали расправляться с домиком. Только Гензель взялся за крышу, как оказалось, что домик принадлежит старухе людоедке. Еще одно чудесное сказочное несоответствие— во вкусном домике живет злая колдунья. Она тут же схватила несчастных детей. Теперь им предстояло быть съеденными. Ан нет! Выяснилось, что у старухи изысканный вкус. Гензель показался ей слишком тощим, и она решила откормить его, а Гретель использовать как служанку. Вообще с девочкой старуха была любезнее по каким-то неясным людоедским соображениям. Она заперла Гензеля в свинарнике и стала обильно его кормить. Каждое утро она проверяла, готов ли он к употреблению, но мальчик водил ее за нос, протягивая ей вместо своего пальца какой-то прутик.
