Предисловие печатается в начале книги, но пишется-то после того, как прочитана рукопись, не так ли? Автору предисловия даруется право быть как бы проводником книги, не только представив ее читателю, но и предложив путь, которым этой книге, по его мнению, суждено идти вперед. Ему даруется право, предвосхитив читательское чувство, первым высказать чувство свое. Что ж, спасибо тем, кто это право вручает. Не воспользоваться им нельзя.
Мое чувство выглядит так: я мысленно рукоплещу автору!
За остроту мысли и слова. За мудрость подлинного опыта. За зоркость души. За блеск.
Прочесть блистательно написанную книгу по педагогике, согласимся, — сладостный, но редкостный десерт. Острота ума не как лишь личностное самовыражение, а как результат огромной, невидимой глазу работы мысли наполняет душу читателя не простым сопереживанием, но ощущением сотрудничества и соратничества, точно кто-то знающий и достойный взял тебя за руку и ведет по лабиринтам собственных мыслей, а ты узнаешь ходы, но решительно не узнаешь выходы, радуясь самой чистой радостью, что выходы эти есть, существуют и так удивительно неожиданны.
Человеческая натура склонна обрастать предрассудками. Увы, очень часто они приходят к нам вместе с такой благородной тяжестью, как знание, как опыт, — и предрассудки эти напоминают шоры, некие мыслительные ограничители, не позволяющие нам согласиться с очевидным, а уж тем паче отыскивать в очевидном — с нашей точки зрения — неочевидность куда как более глубоких мыслей. Как бы нам сделать, чтобы избавиться от мнения, считающегося бесспорным, что убеждение, дарованное одним знанием, совершенно исключает иные варианты, что опытность всегда бесспорна и не терпит пересмотра. И раньше всего — как бы добиться этого в. педагогике, науке явно неточной, зато весьма человечной, я бы сказал — душевной, а душа, как это очевидно, во-первых, категория множественная, во-вторых, меняющаяся и, в-третьих, трудноуловимая.
Многие, в том числе опытные, педагоги чтут свое занятие, как всякую пауку, делом постижимым, представляющим собой не более как сумму знаний плюс опыт. Но прекрасно неточная наша наука скорее похожа если не на искусство, будем скромнее, то на ремесло в высоком понимании этого слова, когда упорный ткач в одиночестве — тихом или шумном — ведет свой, ведомый лишь ему рисунок, а кузнец в снопах искр выколачивает из железной штучки ему лишь очевидный предмет, способный поразить совершенством конечных линий. Тайный замысел, помноженный на понимание материала—металла, пряжи, — вот что роднит учителя с мастеровым, да еще штучность, единственность конечного результата. А отделяет от него, возводит в высокий ранг духовного кузнеца разность материала: тот, с которым имеет дело, учитель, скроен из несовершенного совершенства — радостей и слез, песен и криков, проделок и ласковости, намерений и посягательств — всего, что зовется маленьким человеком.
Нет, не знания — хотя глупо их отрицать, нет, не опыт — хотя бессмысленно с ним не считаться, а понимание и любовь, готовность поставить себя, взрослого, знающего и опытного, на место своего неразумного ученика— вот дрожжи, на которых взойдет — и всходит!— тесто, из которого уж и хлеб выпечь можно.
Понимание, да повторим это слово.
Не сумма знаний, нет, не набор рецептов — их вовсе существует, ибо примененное — и удавшееся! — к одному ученику может оказаться — и оказывается!— совершенно неприменимым к другим, ибо у каждой звезды — свой свет, своя температура, своя атмосфера, а самое главное — своя удаленность от нас. И добиться победы можно, лишь относясь к детям — ко всем детям— как к звездам!
